Разное говорят про профессию 2-го режиссёра. Кто-то, что придумал её Пудовкин для своей жены, кто-то, что Пырьев для любовницы… Не знаю. Знаю только, что нет ни в одном кинематографе мира такой должности – второй режиссёр. Действительно! Фигня какая-то! Второй режиссер есть, а второго, скажем, директора, нет. Ну, да ничего уже не изменить. Должность, надо сказать, не завидная. Так исторически сложилось, что эти несчастные люди по сию пору совмещают в своей работе функции отчасти творческие, а отчасти административные. И, самое главное, всё планирование кинопроцесса лежит на плечах второго режиссёра.


Владимир Иванович Селезнёв работал вторым режиссёром. Когда я познакомился с этим замечательным человеком, он был уже матёрым кинорежиссёром (так тоже в титрах иногда называют вторых режиссёров для пущей неразберихи).
А до этого в жизни Владимира Ивановича было много чего. И учеба в театральном училище в Ленинграде, и неудавшаяся карьера актера, и переезд из Питера в столицу. Когда меня, начинающего кинематографического администратора, привели знакомить с «начальником штаба» (еще одна кликуха вторых), я увидел благообразного джентльмена с шапкой седых волос в модном пиджаке и при галстуке. Владимир Иванович протянул мне руку и улыбнулся во все свои два зуба. Это потом уже он мне рассказал, что патологическая боязнь стоматологов довела его челюсть до столь плачевного состояния. Один из зубов находился на верху, а другой и последний, соответственно, внизу. Причем, то обстоятельство, что они находились по разные стороны рта, лишало его возможности даже грызть семечки.
Кинокартина, которая запустилась в объединении «Юность», называлась «Нога», по сценарию замечательной Надежды Кожушанной. Режиссером-постановщиком был Никита Тягунов, а директором – Ренат Давлетьяров.
Накануне была заменена вся администрация картины и вообще 70% группы. Почему? Отдельный рассказ. Я, как приятель Рената еще по «АССе», попал в команду нового призыва.
Кабинет Владимира Ивановича был больше похож на процедурную, настолько там было чисто. На стенах со скрупулезной симметричностью были развешаны всевозможные графики и схемы, раскрашенные разноцветными фломастерами, фотографии актёров приколоты со строгим соблюдением угла в 90 градусов… Короче, полный педант! Можете себе представить, что выкуривая пачку в день, у него в кабинете не пахло табаком! Как только он тушил очередную сигарету, тут же шел и вытряхивал содержимое пепельницы в корзину. Причем делал он это и за другими. Пепельницы в светёлке Владимира Ивановича всегда были чисты.
Селезнёв был очень хорош в планировании, да и площадку он держал, как надо, но… Был один небольшой нюанс. Раз в год Владимир Иванович запивал. Ровно на семь дней. Ни днём больше, ни днём меньше. Семь! Какая фигня, скажете вы! Да и я так скажу, сказал бы, если б эти семь дней были плановыми! Нет! Они настигали Селезнёва и всю съёмочную группу, внезапно. Это могла быть зима, а могло и лето. Могла быть Москва или, скажем, Париж. В общем, весь второй режиссёр Селезнёв был миной замедленного действия. Очень полезной для производства, но миной.
Ренат пытался внедриться в его тайный график:
– Владимир Иванович, ну скажите, когда? Я сам проплачу мероприятие. А?
– Что ты, Рэнат – он именно так почему-то называл директора – Кто тебе это сказал! Люди злы и завистливы – он вспоминал первоприобретенную профессию и давал актёра – Врут! Всё врут! И клевещут!
Пришли мы к второму режиссёру вместе с режиссёром – постановщиком и директором, чтобы обсудить мою командировку в Рыбинск для подготовки экспедиции. Как я уже говорил, профессия второго предполагала в себе и административные, и творческие функции и, поэтому, нужно было (если ты опытный второй режиссёр) угодить и режиссёру, и директору. Яркий пример – описываемое совещание. Ренат сидел напротив Никиты, Владимир Иванович, как рефери в пинг-понге, между ними, я скромно в углу комнаты.
Тягунов: – Ренат, необходимо привезти кран на сцену с каруселью!
Селезнёв: – Да, Рэнат, кран – то необходимо привезти!
Давлетьяров: – Вы, что, о…ели! Какой кран? В сценарии нет никакой карусели!
Селезнёв: – Да, Никит! В сценарии же нет карусели!
Тягунов: – Как вы не понимаете, это эмоционально очень усилит сцену!
Селезнёв: – Рэнат! Это же очень усилит сцену…
Давлетьяров: – Знаете что! Давайте усиливаться в рамках бюджета!
Селезнёв: – Никита! Давай уже, действительно, в рамках бюджета!!!
Когда, наконец, режиссер и директор договаривались, Владимир Иванович с облегчением принимал любой вариант.
Я уехал в славный город Рыбинск. Поселился в гостинице с одноименным названием и приступил к подготовке. Обожаю русскую провинцию! Даже чиновники там (в то время, по крайней мере) более душевнее, что ли. Да и кином провинция не была избалована совсем. Сериалов-то не было.
Время было голодное. Даже в столице, в гастрономах одни пластмассовые игрушки и маргарин, а что уж говорить о Рыбинске…
Продукты и сигареты и водка были по талонам, которых у меня, естественно не было, поддержать группу, а заодно и собственное реноме, очень хотелось. Если нет – надо достать! Каждому киношному администратору дОлжно знать, что слова «нет» в кино не бывает. По крайней мере, так меня учили старые, мудрые директоры, теребя седые пейсы.
Нахлобучив на себя единственный костюм из толстенной английской шерсти, неумело повязав галстук, я вышел из гостиницы в раскалённый Рыбинск. Нужно было идти в исполком. Здесь нужно сделать несколько пояснений для юных коллег. Исполком – орган власти в любом советском городе, который занимался всей городской инфраструктурой и культурой в частности. Это сегодня можно в мэрию прийти в льняных брюках и футболке, в исполкомы той поры, было принято ходить в костюме.
На улице я мгновенно вспотел, и ворсинки английской шерсти впились во всё моё тело. Как ни странно это придало мне бодрости. Возникло желание побыстрее решить все дела и скинуть с себя униформу советской бюрократии.
Исполком, как было принято, располагался в самом центре города, площадь перед ним украшал памятник Ильичу, нервно сжимающему кепку в левой руке и с вытянутой правой. Взгляд его был бессмысленен и устремлён вдаль. Ленин был похож на человека, ловящего такси.
Зайдя в вестибюль госучреждения, я с радостью ощутил кондиционируемую прохладу. Представился дежурному милиционеру, предъявив волшебную мосфильмовскую «ксиву», и у него же узнал номер кабинета зама по культуре. Начальник местной культуры оказался милым лысым человеком, который терпеливо выслушал мой, полный печали рассказ о нищих кинематографистах, которые вынуждены брать с собой в экспедицию голодных детей. По его просьбе я написал на бланке картины нехитрое письмецо и стал обладателем долгожданных талонов. Прощаясь, он напутствовал:
– Получить талоны – полдела, отоварить их, вот доблесть! Сигареты в кабинете 17 у Долгова, консервы в 19 у Спиридоновой, всё остальное у Штрома в 23. Желаю удачи!
Это его ироничное напутствие нисколько меня не обескуражило. Я имел в голове коварный план отоваривания талонов. Заходя в кабинет нужно обязательно обращать внимание на то, чей портрет висит над головой чиновника. Начал я со Штрома. Над головой Ильи Борисовича висел портрет Горбачева. Я пожал протянутую руку, сел напротив и с теплотой глядя в бегающие глаза чиновника затянул:
– Ну вот! Наконец-то страна вдохнула свежего воздуха демократии…. Бла…бла…бла!!!
Через десять минут подпись Штрома украшала моё письмо. Я направился за сигаретами к Долгову. Над головой Ленин:
– Ну, что, Иван Фомич! Довели демократы страну до цугундера! Не выпить тебе, не покурить!!!
Есть подпись Долгова. Немного обескуражила встреча с госпожой Спиридоновой. Над её, довольно симпатичной, головой красовался портрет Есенина. Ничего, кроме «… Ты жива еще моя старушка…» в голову не шло, а в существующей ситуации декламация «Письма к матери» прозвучала бы кощунственно, я просто подошел к Елене Владимировне и отчаянно поцеловал её руку. Дама зарделась… и подписала.
Через два часа мой номер был похож на склад. Коробки с модными индийскими сигаретами, ящики тушенки и даже картонные коробки со сливочным маслом громоздились в углу комнаты.
Через день приехала группа. Вместе с ней моя жена Ленка, которую я, пользуясь благосклонностью Рената, устроил кассиром на эту картину, хотя Лена вообще-то работала «хлопушкой», но эта должность была уже забита чьей-то любовницей. Да какая разница! Главное мы вместе, на одном проекте. (А ведь хотел написать «на одной картине»!!! Неологизмы едрёнть!!!)
Подготовку я, как впрочем и всегда, провёл на высоком уровне и начались, собственно, съёмки. Всё шло по, составленному Владимиром Ивановичем, плану и все, как-то расслабились. И тут… Каждый вечер Селезнёв вывешивал в вестибюле гостиницы вызывной лист на следующий день. И вот, день на десятый я подхожу к «вызывному» и понимаю, что он немного странный. Напомню, что съёмки проходили в городе Рыбинске, когда-то Андропове, а потом снова Рыбинке. Первый объект в этом вызывном был «Дворцовый мост», второй «Академия наук» и в том же духе все остальные позиции… Откуда-то появились актёры Стржельчик и Боярский. В конце документа, где должна быть подпись директора, красовалось слово «Рэнат».
Сняв листок, я отправился к директору:
– Ренат, ты подписывал вызывной сегодня?
– Нет. А что?
– На вот, посмотри.
Ренат, человек с отменным чувством юмора и поэтому сначала он минут пятнадцать заходился от смеха. А потом, успокоившись, изрёк:
– П…дец. Запил всё таки! Пошли к нему.
В своей, довольно уже продолжительной жизни, я наблюдал много запоев, в некоторых с удовольствием участвовал сам, и знал много разновидностей этого прекрасного состояния. Один директор, например, заперся в номере и не выходил оттуда десять дней. К нему приходили замы:
– Владимир Викторович, подпишите авансовый отчёт.
– Подсунь под дверь – хрипел из – за двери директор.
Непонятно, как он пополнял запасы спиртного, но десять дней его никто не видел.
Помощник звукорежиссёра по кличке Коля-китаец, запив в экспедиции в городе Одесса, почему-то всегда пьяный забирался на пальму, стоящую в холле гостиницы и засыпал там. Ростом Коля был примерно полтора метра, и разместиться на экзотическом дереве ему было легко.
На стук в дверь Селезнёв не отвечал. Если участники запоев, в основном, выключались из процесса, Владимир Иванович, это знали все, наоборот развивал бурную деятельность. Кроме того, что невидимый никем, он каждый вечер вывешивал новый вызывной, над которым угорала вся группа, кинорежиссёр любил внезапно появиться на съёмочной площадке в самый неподходящий момент.
Шел пятый день запоя. Снимали очень важную сцену прощания братьев, которых играли Ваня Охлобыстин (еще никому не известный) и Пётр Мамонов. Сцена сложная и организационно, железнодорожный вокзал, подвижной состав и всё такое, и эмоционально. Ребята играли здорово. Группа, проникшись, работала молча. Некоторые девушки плакали. Сняли первый дубль. Готовимся к второму. Иван и Пётр у вагона. Щемящая сцена прощания. Мотор! Камера! Начали! И вдруг… Тишину разрывает хорошо поставленный голос Владимира Ивановича:
– Стоп! Стоп, ёп!!! Я! Я – мастер второго плана!!!
Я коршуном кинулся к этому мастеру и с огромным трудом уговорил его пойти в гостиницу. В последующем два парня студента, работающие грузчиками на площадке, выполняли еще и функции дозорных. Они немедленно должны были докладывать администрации о приближении Селезнёва. Надо сказать с обязанностями они справлялись отменно, и пару раз Владимир Иванович был выловлен в ближайших к площадке кустах.
Наконец лимит дней, отпущенных Селезнёву для счастья, закончился. А он за долгую киношную жизнь ни разу этот лимит не нарушил. Семь дней! Почему? Не знает никто, но – ровно семь. После очередной смены я решил прогуляться от площадки до гостиницы пешком. Из гостиничного ресторана раздавался голос местного Хулио Иглесиаса Серёги, который проникновенно фальшивил «…очарована-а-а, околдована-а-а…».
Зайдя в номер, я увидел довольно странную картину. Для более объёмной картинки происходящего, опишу двухместный номер отеля «Рыбинск». Комната большая, метров сорок квадратных, в разных концах две кровати, а посредине – журнальный столик. Вот и вся обстановка. У входа сидела обалдевшая Ленка, а за столиком, что-то пишущий Владимир Иванович.
– Как он? – шепотом спросил я.
– Стихи мне пишет – также шепотом отвечает Ленка.
– Нормально. Выздоравливает, значит.
– Какой выздоравливает?! Стихи на финском языке!
Я подошел к не обращающему на меню ни малейшего внимания финскому поэту и заглянул через его плечо, на листок. Там кириллицей, ровными столбиками была написана полная хурма! Помня о том, что завтра у Владимира Ивановича начинается новый, не столь интересный, этап его жизни, я решил отвести старика в его номер, чтобы он, как следует, выспался.
– Владимир Иваныч, пойдёмте уже в опочивальню – я прихватил маэстро за локоток.
– Фасталла!!! Мякки!!! – поднял на меня мутный глаз еще не обрусевший финн.
– Конечно фастала, Владимир Иваныч! Непременно фастала!
Зайдя в номер к Селезнёву, я был приятно удивлён тем, что не увидел ожидаемого казарменного порядка. Мало того, этот педант и рипофоб превратил свой номер в логово Змея Горыныча! Все носильные вещи кинорежиссера были художественно разбросаны по полу, пустые бутылки стояли повсюду, но главный предмет всего этого перформенса, возлежал на журнальном столике. Это был батон варёной колбасы. Видимо ножа у Владимира Ивановича не было, и он терзал колбасу всеми своими двумя зубами. От этого батон, как бы, приобрел прическу и лежал на столе, разметав локоны меж селёдочным остовом и банкой со шпротами и окурками.
Уложив мастера второго плана в постель, я покинул логово с одной мыслью «Что же он наденет завтра?». Справедливости ради, нужно отметить, что на всём протяжении запоя Владимир Иванович был сильно не свеж лицом, но всегда в свежей рубашке и отутюженных брюках. Забегая вперед скажу, что и на следующее утро Селезнев был безупречен в одежде. Когда он гладил штаны?
Подходя к двери своего номера я ощутил в руке листок бумаги с финскими стихами. Всего текста не упомню, но последняя фраза была «Фасталла, фасталла! А куй-то мякки!»
Что бы это значило?

СОЛО НА НОУТБУКЕ

В город Тутаев, а может в Можайск, а может и вовсе в Жиздру, съёмочная группа приехала поздно вечером. Художник-постановщик, по фамилии Гудожник и художник-декоратор вышли, не доезжая до гостиницы, чтобы еще раз посмотреть завтрашний объект. Добрались до отеля они совсем уж в ночи. Дежурный администратор, видимо ушла спать, и встречал гостей не очень трезвый охранник.
– Фамилия – добродушно вопрошает секьюрити.
– Гудожник – честно отвечает художник.
– Художник? – радостно переспрашивает страж.
– Да нет – терпеливо начинает объяснять живописец – Гудожник. Григорий, Ульяна… Гудожник.
– Понял – еще больше обрадовался охранник – Добро пожаловать.
Утром директор картины проверяя списки обнаружил, что в номере семь у него живёт Григорий Ульянович. Художник.

Автор: Юрий Бабоченок